Из раннего

Баллада в стиле ретро

По пути из Кореи в Гвинею,
очарованный цветом волос,
в молодую портовую фею,
как мальчишка, влюбился матрос.

Мимо жемчуг везли из Китая,
из Бразилии кофе везли.
Он сулил ей все прелести рая,
все сокровища грешной земли.

Под безумные, пылкие речи
у изъеденных бурями скал
он ласкал обнаженные плечи
и упругие груди ласкал.

Говорил, что не может без феи,
что он лучше покончит с собой.
А повсюду цвели орхидеи
и котенком мурлыкал прибой.

...Минул месяц, и парусник снова
бросил якорь у памятных скал.
Свою фею в объятьях другого
потрясенный матрос увидал.

Два ножа из манчестерской стали
зазвенели, как выводок ос.
И покрытые кровью упали
тот, другой, и влюбленный матрос.

Фея низко склонилась над ними.
Тот, другой, был убит наповал —
а матрос, прошептав ее имя,
прямо в сердце вонзил ей кинжал...

Он всю ночь просидел возле феи,
а при свете зари, поутру,
по пятну возле феиной шеи
опознал в ней родную сестру.

...Через месяц матроса судили,
и почтенный седой прокурор
настоял, чтоб оставили в силе
наихудший из всех приговор.

А когда к небесам отлетела
из матросского тела душа,
прокурор, обозрев это тело,
вдруг узнал своего малыша.

Эти губы и волосы эти
он не видел четырнадцать лет.
Прокурор заперся в кабинете
и достал из стола пистолет.

...В до краев переполненном зале
возле гроба, с пяти до семи,
погруженныев траур стояли
сослуживцы и члены семьи.

Вдруг монахиня вышла из круга
с выраженьем тоски на лице,
потому что узнала супруга
в том лежащем в гробу мертвеце.

И, утратив контроль над собою,
с похорон воротившись назад,
в медный кубок дрожащей рукою
нацедила припрятанный яд.

...Удивлен был надменный прохожий
длинным рядом похожих могил.
Вскрыв очечник шагреневой кожи,
он пенсне на себя водрузил.

Имена прочитал воровато —
и мгновенно утратил всю спесь,
так как дети его и внучата
вперемешку покоились здесь.

Коротать безысходное горе
в одиночестве путник не стал.
Он заплакал и бросился в море
с прилегающих к кладбищу скал.

Астрономия

Лето. Ночь. Не дрогнет ветка.
Тихо так, что просто жуть.
На скамейке я и Светка,
А над нами Млечный Путь.

Я шепчу: «Гляди-ка, Света!
Точку видишь? Спутник это.
Ах ты, мать твою ети!
Ну, лети, чудак, лети...

Где Телец?.. Вот этот? Слева?..
Между прочим, ни фига!
Это Дева... Точно, Дева!
Видишь: титьки, нос, нога...

Вон туманность. Но туману
Нет там, Светик, ни на грош.
Ты туман там только спьяну,
В лучшем случае, найдёшь.

О! Венера! Вот паскуда!
Тоже мне — сестра Земли!
Знаешь, сколько, Свет, оттуда
К нам болезней занесли?!..

Космос, Свет, не трали-вали,
Космос — это, Свет, бардак;
Во вселенной всякой швали —
Что нерезаных собак!

Всюду шастают тарелки,
Ищут, стибрить бы чего.
В них пришельцы: ростом мелки,
Три ноги, а рыла — во!

Оба-на! Звезда упала!
Не туда глядишь, балда!
Ты желанье загадала?
Ну и дура! Я — так да...

Что «не лапай»! Что «не лапай»!
Не из благородных, чай!
Дома лучше маму с папой
Политесу обучай.

Ну, ты, Светка и кокетка!
Ну, щипнул разок за грудь!..
Я могу ведь тоже, Светка,
В космонавты мотануть!

Накатаю заявленье,
Ноги в руки и адьё!
Улечу к едрене фене
На Юпитер, ё-моё!..

Там чего-нибудь открою —
И сложу в чужом краю,
Как положено герою,
Буйну голову свою.

Всё! Прощайте, бабка-дедка,
лес, прогулки при луне!
Испугалась?.. То-то, Светка.
Ну иди, иди ко мне…

Дальше, помню, было всяко —
провалиться коли вру —
Поминал созвездье Рака,
Видел чёрную дыру.

Бормотала Света сонно,
Задремавв конце концов:
«Ну, астроном! Ну, сластёна!
А не будет... близнецов?..»

Из жизни гор

Все горы как горы. Твердыни.
                                                        А эту
попутал нечистый на старости лет.
И как-то гора подалась к Магомету,
поскольку не шел к ней лентяй Магомет.
Конечно, ей было непросто сначала
(старуха — а тут вдруг такие дела);
гора спотыкалась, кряхтела, ворчала,
но все-таки двигалась,
                                          все-таки шла.
При виде горы, ковылявшей по свету,
соседка-река обалдела слегка.
— Куда ты идешь?
— Я иду к Магомету.
— И я к Магомету, — решила река.
Воскликнула роща: — Мне тоже охота!
— И мне! — зашумел пробудившийся бор.
...Потом к ним прибились четыре болота,
три пустоши, пара приблудных озер...
А что было дальше?
А жуткое дело!
Кто скажет «бывает» — тот явно не прав.
Планета с привычной орбиты слетела,
законы Ньютона нахально поправ.
Хочу к Магомету! — сказала планета.
Сенсацию эту со скоростью света
бригады комет разнесли на хвостах.
Созвездья застыли и молвили: «Ах!..»

Стрелец, правда, крикнул, что все это враки,
что это, похоже, проделки Змеи —
но Девы, Весы, Козероги и Раки
уже очертанья меняли свои.
Квазары,
               пульсары,
                                скопления пыли
и множество мелких космических тел
летели, ползли, кувыркались и плыли,
и каждый из них к Магомету хотел...

Конечно, как автор я вольницу эту
сейчас пресеку и верну статус кво.
И кстати, замечу:
                              подтекста здесь нету.
Клянусь Магометом, здесь нету его!

В небе полуночи

По небу полуночи рыба летела.
В субтропиках это обычное дело.
Здесь нет ничего криминального, ибо
на юге не редкость летучая рыба.
А в это же время (случайно, замечу)
летучая мышь ей летела навстречу.
Столкнулись нос к носу
над ширью и тишью
летучая рыба с летучею мышью.
Сказала мышь рыбе:
— Здорово, хозяйка!
Загадку мою на лету отгадай-ка:
«По небу летит — а не мышь и не рыба...»
Летучая рыба сказала:
— Спасибо!
Оставьте, пожалуйста, шуточки эти!
Такого вообще не бывает на свете!
Известно, что если летаешь, то либо
ты с крыльями мышь,
либо с крыльями рыба.

Сказала — и дальше себе полетела,
спеша на какое-то важное дело.
И долго звучало
все дальше и тише,
что «явно поехала крыша у мыши!..»

Диалог №1

— О, мой супруг! Мне жутко отчего-то!
Душа беды предчувствием полна.
Из рук простая валится работа,
нет днем покоя, нету ночью сна...

— Отстань, жена! Ты вечно с пустяками!
И как тебе, жена, не надоест!
Ну что еще случиться может с нами?!
Натура дремлет. Тихо все окрест...

— О, мой супруг! Взгляни, как тучи хмуры!
Померкло солнце, всюду стон и плач!
Собаки воют, бьют крылами куры,
и, обезумев, мчатся кони вскачь!..

— Жена, сдается мне, ты угорела
или объелась сдуру белены!
Вскачь мчатся кони — слыханное ль дело!
А что они - порхать тебе должны?!..

— О, мой супруг! Не сон ли страшный это?!
В пучине моря гибнут города!
Разверзлись бездны!.. Вся в огне планета!..
Вода и пламень! Пламень и вода!..

— Ну что ты будешь делать с глупой бабой!
И вот с такой семь лет живем вдвоем!
Обычный катаклизм. Довольно слабый,
насколько я могу судить о нем...

— Нет, мой супруг! То Божия десница!
Настал последний Атлантиды час!
Мы прогневили Небо! Откреститься
решило за грехи оно от нас!..

— Жена, жена, без нашей Атлантиды
Вселенная не более чем нуль!
Какие могут быть на нас обиды
у неба?.. Но куда же ты?.. Буль-буль...

Дрейф материков

Ничто не вечно под луной:
зима сменяется весной;
ковыль колышется степной,
где жил подводный спрут;
а по зеркальной глади вод,
из века в век, из года в год,
материки плывут.

Вот материк. Он монолит.
Не спрут какой-нибудь, не кит,
не лайнер и не плот.
Посмотришь — вроде бы, стоит.
Присмотришься — плывет.
Просторы бороздит морей
гранитный Одиссей
со всею флорою своей
и с фауною всей.
То воздух жгуч, как кипяток —
то холоден, как лед.
— Привет!
— Привет.
— Мы на восток!
— А мы — наоборот...

И тишина. Лишь чей-то ор
с вершин прибрежных скал:
«Эй, на Америке! Топор
там наш не проплывал?..»

Плывем. Куда ж нам плыть...

Подражание Козьме Пруткову

Я думой одной неотвязной

последнее время томим.

Стоит вот такая картина

пред мысленным взором моим:

 

свинцовые волны и тучи;

суровый, безрадостный вид;

на бел-горюч камне крестьянин

в глубоком раздумье сидит.

 

Кочан белопенной капусты

у ног мускулистых его.

Волк серый с козою играют,

а больше вокруг - никого.

 

Скребет себе темя крестьянин,

качает крестьянин ногой,

на зная, как троицу эту

на берег доставить другой.

 

Вот сущность проблемы: в лодчонке

нехватка посадочных мест;

он волка возьмет - а капусту

коза бестолковая съест.

 

Допустим, капусту возьмет он

на берег другой. Но тогда,

когда он обратно вернется -

не будет козы и следа.

 

И взять ее - тоже не выход,

поскольку на той стороне,

а также на этой - попарно -

есть будут друг друга оне.

 

Скребет себе темя крестьянин

трет грубой ладонью глаза.

И смотрят на эти потуги

с надеждою волк и коза.

 

Они на крестьянина смотрят,

веселые игры прервав

среди равнодушной природы,

среди увядающих трав.

 

Но тщетно, увы, напрягает

брадатый крестьянин свой ум.

Он смотрит бесцельно на волны,

по-прежнему хмур и угрюм.

 



 

Совершенно веселая песня

Вот моя галера, вот мой дом родной.
Вот борюсь бесстрашно я с крутой волной.
Пенистое море дышит тяжело.
Р-раз — и (вот так номер!) треснуло весло.
Сразу дикий хохот: «Ну, держись теперь!
Новый наш надсмотрщик — настоящий зверь!
Он тебе покажет, где зимует рак!
Объяснит подробно, что, чего и как!..»
Я смеюсь с друзьями, юмор оценив.
Экий подобрался славный коллектив!
Всё поём и шутим, шутим и поём,
С шуткою ложимся, с шуткою встаем.
Весело глотаем с сухарями квас.
Весело надсмотрщик плетью лупит нас.
На рабочем месте, шуткам в такт своим,
Ржавыми цепями весело звеним.
Хорошо с друзьями бороздить моря!
Молодые годы прожиты не зря.
Тех же, кто отплавал, под покровом тьмы
На съеденье крабам с шуткой кинем мы.

Космическая колыбельная

Спи, моя радость! Усни поскорей!
Спать ребятишкам пора.
За день устав, над кроваткой твоей
черная дремлет дыра.

Верхний в Галактике выключив свет,
и уложив медвежат,
под усыпляющий шелест комет
обе Медведицы спят.

А за далекой звездой Альтаир,
тихо в пространстве пыля,
спит безмятежно таинственный мир
с теплым названьем Земля.

Сколько в созвездье Быка молока —
столько в стране той чудес.
Белые в небе плывут облака,
смотрится в озеро лес.

Реки текут там и горы стоят,
ливни прозрачные льют.
Мудрые мамы для мудрых ребят
мудрые песни поют.

Нету планеты теплей и светлей
в нашей вселенской ночи...
Вижу, не веришь ты сказке моей.
Ладно, уймись, не ворчи.

Больше не буду такой ерундой
детям мозги забивать.
Спи, мой сыночек, хвостатенький мой!
Щупальца спрячь под кровать.

Из жизни амуров

Утром весенним, сумбурным и пряным,
в небе московском порхал
с луком в ручонке
и полным колчаном
голенький, пухлый нахал.
Люди в столице не верили в чудо,
люди понять не могли,
что это вдруг, для чего
и откуда
слышится звонкое «Пли!»
Кто-то ругался, стрелою пронзенный.
Кто-то, напротив, добрел...
Шел браконьерский,
безлицензионный
ежевесенний отстрел.

Полуночное

Полночь. Скрип полов. Не спится.
Где-то во дворе
битый час ночная птица
тянет ноту «ре».

Не хочу, а все же слышу
тихое «хруп-хруп».
Это шиферную крышу
пробуют на зуб.

За стеной идет работа:
сено ворошат.
И кряхтит в подполье кто-то,
толстый, как ушат.    

Шелестят зловеще липы.
Ночь — хоть глаз коли.
Скрипы, хрипы, шипы, всхлипы
рядом и вдали.

Что мне доводы рассудка!
Что мне знаний свет!
Пропадаю. Жутко! Жутко!!
Жутко, мочи нет!!!

К черту! Если за стеною
зашуршит сильней —
плюну, встану, дверь открою,
выйду, гаркну: «Эй!    

Дух ночной, недобрый, это
ты или не ты?!»
...Ни ответа, ни привета
мне из темноты.

Только легких крыльев шорох,
да в кромешной тьме        
тени, тени, у которых
козни на уме.

Не-е-ет, скорей под одеяло,
в мирное тепло!
Чтоб вас, черти, разорвало,
в клочья разнесло!

Чтоб ни дна вам, ни покрышки,
ни сучка, ни пня!
Ваши темные делишки
вот где у меня!

Все! Довольно! Ну, кто первый?!
Может, хватит, а?!
...Ах, вы, нервы мои, нервы!
Нервы никуда.

Весенняя коровья песня

Птички, листики, бабочки, мушки,
кукурузка, пшеничка и рожь,
разбитные коровки-резвушки
и другие копытные тож...

Как же все же хорош ты весною,
край родной пореформенный наш!
Даже пьяный пастух под сосною
совершенно не портит пейзаж.

Улыбается нынче лучисто —
и так нежно, так ласково нам:
«Эй, говядина, мать твою в триста,
в Бога, в душу и в трам-тарарам!..»

Сердце нежной истомой объято,
кровь бурлит, и в глазах пелена,
и все тянет, все тянет куда-то...
В общем, факт налицо: влюблена.

Вон он бродит, предмет моей страсти —
одноглазый бугай Пиночет.
На мое задушевное «Здрасьте!»
он роняет угрюмо: «Привет!..»

Он, конечно, сурьезный мужчина,
но и я ведь еще  — ого-го!
Не пойму я никак, в чем причина
равнодушья такого его.

До чего же обидно и горько!
Я, как травка, стелюсь перед ним —
а он утром комолую Зорьку
осчастливил вниманьем своим.

У меня, чай, и шарм, и фигура,
и в манерах вульгарности нет,
а что Зорька — набитая дура —
для баранов и тех не секрет.

Я ж в сравнении с ней — герцогиня.
А огня-то во мне! А огня!!..
Пиночет! Пиночетушка! Пиня!
Ну заметь ты, касатик, меня!

Я ведь через тебя, паразита,
скоро вовсе откину копыта!
Вон и пульс начинает слабеть,
и надои упали на треть...

Словом, братцы, какое здоровье,
если рядышком нет бугая!
Ох, ты, доля ты, доля коровья!
Ох ты, женская доля моя!

Попытка гражданской лирики №1

Я стою среди коз и берез,
плодовитый и дерзкий, как вирус.
Здесь я долго и вдумчиво рос.
Здесь в конечном итоге я вырос.
Здесь люблю я творить поутру.
Здесь люблю я бродить вечерами.
Здесь когда-нибудь я и умру.
Здесь, заметьте, умру —
не в Майами.
Пусть привычная пара ракит —
а не пальма в субтропиках где-то —
исполняя свой долг, шелестит
над последним жилищем поэта.
И пускай я удобрю собой
не десяток заморских былинок —
а колхозно-нитратный,
родной
среднерусский отцовский суглинок.

Желание быть древним греком

Я написать хотел бы о влюбленных.
Я б показал таких страстей накал!
О розах, ядах, клятвах и балконах,
и о дуэлях я бы написал.
Всё против них. Надежд на счастье нету.
И оба покидают этот мир...
Я написал бы. Но работу эту
уже проделал, слышал я, Шекспир.

Еще сюжет: жена бросает мужа.
Муж — старый хрыч. Другой ей нынче мил.
Но тот ее третирует. К тому же
встречаться с сыном муж ей запретил.
В итоге стресс, железная дорога,
и точку ставит грузовой состав...
Сюжет — конфетка! Жаль, меня немного
опередил какой-то шустрый граф.

Ну, не успел... Так что ж теперь — топиться?!
Я б лучше за неделю б накатал,
как прибыл завоевывать столицу
нахальный молодой провинциал.
Он энергичен, беспринципен, ярок.
Вулкан эмоций! Фейерверк ума!
Какой шарман! Не тема, а подарок!
Но, говорят, ее раскрыл Дюма...

Да есть ли, черт возьми, на свете тропы,
что лишь тебе завещаны судьбой!?
Куда ни сунься — всюду чьи-то... спины
маячат далеко перед тобой.
Ей-богу, позавидуешь Гомеру;
старик не ведал слова «плагиат».
Попасть бы в догомеровскую эру,
до «Одиссей» еще, до «Илиад».
Марай небрежно лист, за словом слово —
хоть драмой, хоть романом, хоть эссе —
и все в восторге: «Ах, как это ново!»
«Свежо-то как!» — пускают слюни все.

Баллада о двух кражах

Когда не охрип еще Осип,
                                      и даже Архип не осип,
И Саша, бродя по шоссе,
                                   обсасывать сушки любила,
Жила-была девочка Клара
                                      под сенью раскидистых лип;
Кораллов кило Крокодил
                                  прислал ей с далекого Нила.
Оделись кудрявой листвою
                                      дрова на траве во дворе,
Отправился Грека к реке
                                подкармливать корками Рака;
Нет больше кораллов у Клары —
                                          кораллы украл на заре
Мальчишка по имени Карл
                                   (какой нехороший, однако!)
Об этом событии слухи
                                в момент облетели весь свет.
Судачил повсюду народ
                                  о том, как коварная Клара,
Проплакав подряд три квартала,
                                              украла у Карла кларнет,
И будто бы слег он тогда
                                   в постель от такого удара.
Но время врачует все раны:
                                       вновь Грека крадется к реке,
Вновь Саша чуть что сразу шасть
                                              сосать на шоссе свои сушки,
А Клара и Карл помирились
                                     и, сидя вдвоем в холодке,
Считают чешуйки у щучки,
                                    а также щетинки у чушки.

Из чего состоит тишина

Из чего состоит тишина?
Из каких элементов она?

Из далекого лая собак,
всевозможных «кап-кап» и «тик-так»,
из чуть слышного скрипа паркета.
дребезжанья на улице где-то,
шелестенья листвы за окном
и шагов на асфальте ночном,
незаметного штор колыханья,
из сопенья, а также дыханья.
...А еще домовой под плитой
зазвенит вдруг бутылкой пустой,
иль затеет футбол с барабашкой
смятой в плотный комочек бумажкой;
а то вдруг заорет благим матом
прищемленный молекулой атом...
И еще есть различные звуки,
смысл которых неясен науке.

Это в сумме и будет она —
тишина, тишина, тишина.

Демография

Через 250 лет жителям острова Ява из-за перенаселенности придется спать стоя — на каждого останется менее 1 кв. метра земли. (Из газет)

На острове Ява всю ночь напролет
яванцы, пыхтя, продолжают свой род.
Скрипят перекрытия хижин.
Все в доле. Никто не обижен.

— Как странно, яванцы: спит матерь-природа,
спят буйволы, куры и купол небес;
откуда ж у вас к продолжению рода
такой неподдельный, живой интерес?

— Подобный вопрос мы слыхали не раз.
Но род продолжать — развлеченье для нас.
Иных у нас радостей нету.
Мы только и знаем, что эту.

— Найдите другое лекарство от скуки —
пишите, к примеру, стихи. А не то
в кружок запишитесь «Умелые руки»,
играйте на арфе, в чет-нечет, в лото...

— Умелые руки? А где ж их найти?!
Иная часть тела на Яве в чести.
И игры мы любим не эти —
а те, от чего у нас дети.

— Гляжу я, яванцы, в день завтрашний Явы
и вижу: сплошные яванцы вокруг.
Яванцы налево, яванцы направо,
яванцы на север, яванцы на юг...

— Плевать, перебьемся, авось, как-нибудь.
Ужмемся слегка, уплотнимся чуть-чуть.
В большом коллективе — да с песней —
свой род продолжать интересней.

— Ну, раз уплотнитесь, ну два — в результате,
глядишь, уже некуда ставить кровати.
А стоя свой род продолжать — для мужчин
весьма неудобно по ряду причин.

— Понятно, сейчас у нас опыта нет.
Но опыт придет к нам с течением лет.
Ведь, в сущности, дело простое.
Мы думаем, сможем и стоя...

Сценка из рыцарских времен

В пыльных латах, в шлеме пыльном
рыцарь скачет на турнир.
На щите его фамильном
дерзкий лозунг: «Миру — мир!»

Веселы у черни лица.
Тычет чернь в него персты.
Нет, не будешь понят, рыцарь,
современниками ты.

Ах, боюсь, без сожаленья
сгубит век, что так жесток,
этот нового мышленья
робкий, маленький росток!

Баллада о долге

Таинственна Хаоса с Космосом связь.
Вот случай, что в поезде мне
поведал, икая, дрожа и крестясь,
попутчик, случайный вполне.

В промышленном центре, где варят металл,
орала куют и мечи,
Ильич перед местным обкомом стоял,
стандартный, как все ильичи.
Пальтишко... лучатся глаза добротой...
рука указует вперед...
А год уже шел, между прочим, шестой,
шестой перестроечный год!
Раз некто в пальтишке на рыбьем меху
(кроссовки, очки, борода)
ему проорал:
«Эй, ты, там, наверху!
Со мною на митинг айда!
Другим не прощал ты отрыва от масс,
а сам все один да один.
Давай, приходи, поглядишь, как мы вас!
Я жду...» — и умчался, кретин.

Как улей, гудел человеческий рой
(прощенья прошу за клише).
Уже секретарь был освистан второй.
Был первый освистан уже.
«В отставку обком, исполком и ЦК! —
разнесся над площадью клич. —
В отста!..»
Постовой откусил полсвистка.
Завыла собака.
Исчезла мука.
Свой бег прервала к океану река.
Вдали. Показался. Ильич.
Он шел — и вставали деревья во фрунт.
Он шел — и с берез падал лист.
Он шел — и дрожал под ногой его грунт,
как разоблаченный троцкист.
Глаза добротой не лучились — о нет! —
горели суровым огнем.
«Ну что, господин буржуазный клеврет,
хотели дискуссий? Начнем?» —
И за ухо дурня очкастого хвать
революционной рукой!
...Ни в сказке сказать, ни пером описать,
что тут началось.
Боже мой!..
Кто в воду сигал, кто на дерево лез,
кто плакал, кто делал в штаны,
а местного уровня лидер ДС,
вскочив по ошибке в чужой «Мерседес»,
свалил навсегда из страны.
Лишь старый обкомовец, мудрый, как змей,
и храбрый, как рота солдат,
на выручку кинулся, крикнув: «Не смей!
За это теперь не казнят!
Зачем ты покинул ответственный пост?!
Стой там и указывай путь!
И будь там и дальше по-ленински прост
и мудр по-ленински будь!
Твой долг — вдохновлять на свершения нас,
звать к новым народ рубежам.
А трудную роль воспитателя масс
доверь уж, пожалуйста, нам!»
И — чудо! Слетела суровость с Вождя.
Ильич препираться не стал,
и, верность партийному долгу блюдя,
вернулся на свой пьедестал.
Заплакал очкарик: «Ах, стыдно-то как!
Свинья я! Какашка! Дебил!»
Спасителю весь обслюнявил пиджак
и в партию тут же вступил...
 
Попутчик умолк и к бутылке припал,
как к маминой сисе дитя.
А поезд летел, словно ведьма на бал,
глумливо и жутко свистя.

Романс — 1991

Была эпоха позднего застоя.
Мели по небу серых тучи хвосты.
В осеннем парке целовались двое,
и эти двое были я и ты.
 
Последним листьям счет вели рябины,
резвился в кронах сумрачный борей.
Слова «Народ и партия  — едины!»
прочли мы над одною из аллей.
 
Сказала ты: «Как символично это!
А знаешь, я ведь там уже три дня...» —
и корочку партийного билета
достала, прошептав: “Поздравь меня...»
 
Тебя с билетом под плакучей ивой
я целовал, восторга не тая.
«Ты мой народ! — смеялась ты игриво. —
Я правящая партия твоя!»
 
Была твоя фигура безупречна.
Прелестны были формы ног и рук.
«Народ, меня любить ты будешь вечно!?» —
тревожно ты меня спросила вдруг.
 
О Боже, как глупы мы были оба!
Свет не видал такого дурачья.
Любовь, одну любовь, любовь до гроба
пообещал тебе беспечно я.
 
И снова осень сеет с неба просо,
и в горле ком, и пуст наш старый сад.
И ты стоишь, как грустный знак вопроса
в конце двух глупых слов «Кто виноват?»
 
Ушла любовь, подобно вешним водам,
не вышло быть нам вместе до седин.
Зря ты меня назначила народом.
Не так уж он с тобою и един.